22 июня 1993г.
вторник
14-30
После обеда чувствовал себя не червем, но человеком. Тело налилось самоуверенностью. Позвоночный столб распрямился. Рот расплылся в сытой улыбке. Из живота выползло:
– Ик.
Жорик задал вопрос:
– Роман Викторович, кто занимается вашим гардеробом?
– Я. А что?
– Нет у тебя вкуса. Совсем! Вспоминаю наряды в шкафу и понимаю. Только без обид, – голос Жорика налился металлом. – Ты предпочитаешь одежду, на которой грязь незаметна. А это низкий стиль. Уголь по ночам не грузишь?
– Нет.
– Почему другие должны думать, что грузишь? Надо заняться твоим видом, раз ты не кочегар и не плотник. Прошвырнемся по барахолкам. Я тоже поизносился.
Еще бы. Выглядел он хуже некуда. Стократ позорнее, чем я. Если моя одежда – джинсы-пирамиды, футболка с рок-фестиваля и джинсовая куртка были униформой студента технического ВУЗа, то на Жорике, как на бомже болтались вельветовые штаны и клетчатая красно-черная рубашка.
Валютные магазины Жора отверг: «Знаю этих мешочников! Отрывают бирки с иероглифами, пришивают фирменные лейбаки и умножают цену на десять. Мы тоже так будем делать... Вера будет делать... потом… Едем в Лужу, оттуда на Ленинградку».
Остатки дня потратили на шоппинг: шерстили барахолки в Лужниках, Динамо и на ЦСКА, наведывались в ГУМ, ЦУМ и Пассаж.
Потратили кучу денег, времени и нервов, но в итоге купили все, что искали. Вернее, что искал Жорик.
Он добыл на себя кашемировый пиджак густо-синего цвета, три пары слаксов, легких, свободного кроя, самый раз на лето, и десяток тонких водолазок всех оттенков серого – от белого до черного. Параллельно купили мне почти то же: ярко-красный пиджак и вместо водолазок – дюжина шелковых рубашек и десятка три немыслимой пестроты и навороченной узорности галстуков.
Более всего времени потратили на обувь. Мне сразу нашли итальянские инспектора для торжественных случаев, и чуть позже – мокасины для повседневной носки. Жорик с выбором обуви страдал. В десятках мест воротил нос от предлагавшихся щиблет и под вечер в какой-то лавке нашел то, что искал – остроносые полусапожки на высоких каблуках. Примеривая их, Жорик облизывался как кот. Услышав цену, взятую с потолка и помноженную на два, он торговаться не стал. Вынул пачку стодолларовых купюр, выдал продавцу полдесятка с комментарием: «Сдачу оставь на чай».
Тут же переобулся в казаки, а старые башмаки кинул в пакет. Мы вышли на улицу и оглядели друг друга.
– Будут спрашивать, отвечай – одеваюсь в «Топмане» на Оксфорд-стрит. Подвоха не заметят, – дал совет лоснящийся Жорик, отряхивая с моей красной спины невидимую пыль. Потом подошел к урне и выбросил пакет с башмаками. Вдогонку заключил: «Клинт Иствуд в говнодавах не ходит».
Такая у Жоры буржуинская привычка: сразу надевать обновку, а старую вещь выбрасывать с глубокомысленным комментарием. Меня тоже вынудил распрощаться с прежней одеждой. Теперь я сверкал как новогодняя игрушка.
– Ничего. За неделю обносишь, будешь красавелло. Все бабы твои. А теперь, в общагу! – скомандовал Жорик.
Загрузились в автомобиль и покатили по Садовому кольцу в сторону Варшавки.
Жора крутил головой, западая на водительниц, пролетавших мимо: «Гляди, гляди, какая козочка поехала, а! На папиной «девятке» мчится на блядки. Ух, ты, симпапулечка моя лупоглазенькая!»
Я на бестолковый треп не отвлекался. Мой слух ласкала музыка, сочившаяся из магнитолы. На душе легко и покойно.
Еще бы!
Прикинутый как удачливый финансист, сытый и умиротворенный, я катил по Варшавскому шоссе в иномарке. Практически как Ричард Гир на Лотусе Эсприт. Под боком мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» Крис Ри. «И счастлив я, ла-лай ла-ла,» – в такт ему подпевала моя душа. Состояние счастливого человека, не обремененного думой о возможных гримасах бытия, владело от макушки до пят. Никогда прежде не было так хорошо.
«Стоп!» – остановил я себя.
Не так!
Я осознал, что переживал подобное. Чары музыки знакомы. И окутавшее состояние неги не новое. Все это было, но когда? Я отродясь не ездил на иномарках. Не испытывал ничего подобного.
Или испытывал?
Валера катал на «шестисотом». Нет. Там по-другому. Вот так, один в один по ощущениям, случилось в другой день. Когда?
Сегодня!
Подобное состояние неги привиделось на троллейбусной остановке. Но как? Непонятно.
Полный тревожных дум я не заметил, как доехали до общаги. Вылез из машины в лунатическом состоянии и, не имея сил переварить происшедшее, не сознавая, что делаю, направился к столовой.
– Эй, Ботвинник, тебе в другую сторону, – проорал Жорик. – Собирай вещички и упаковывайся. Ау, товарищ Басов! Не забудьте! Завтра в восемь переезжаем на квартиру.
Обдав выхлопом, развернулся и был таков. Я пришел в себя. Муть в голове исчезла с неприятным осадком: «Что потом?»
Я поднялся в комнату и за пару минут собрал настольную кучу из тетрадок, конспектов и учебников. К девяти вечера упаковал все движимое имущество в три коробки. К десяти пришел в себя и взбодрился. Ровно в двадцать два ноль пять меня позвали расписать пулю. Святое дело!
Позабыв о приключившейся напасти до трех утра объявлял «Здесь», «Пас», «Вист», приговаривал «Кто играет шесть бубён, тот бывает наебён», радовался чужим взяткам на мизере и грустил, отжирая на распасах. Проиграл немного, около двухсот рублей. Перед сном вспомнил, что лауреат Нобелевской премии академик Басов закончил МИФИ и...
... я уснул.
