Вагон мчался без намеков на остановку.
Пассажиров оказалось немного: дюжина человек плюс дремавший в углу мужичонка, старуха напротив и сбоку я. Впечатление, что из вагона рвалась наружу неистовая сотня, улетучилось. Шум-гам стих. Невозможное и непонятное перестали пугать.
Мы мчались по тоннелю долгие минуты, превращавшиеся в часы.
Сознание устало корежиться и переключилось на практические соображения.
По всем прикидкам, мы давно покинули Москву. Получалось, что катили по секретному тоннелю в Подольск? Ага, наш вагон перепутали с президентским! Наверное, репетировали эвакуацию Бориса Николаича и прочих демократических сиятельств!
Ей-богу, от почти логических мыслей полегчало, колеса застучали весело и правильно: номен-клатур-номен-клатур-номен-клатур...
А-а-у-у-аааа!!!...
Я обернулся на крик и остолбенел.
На полу, корчась от боли, бился мужичонка. На теле набухали и, брызжа гноем, лопались язвы. Серо-буро-зеленая жидкость сочилась на пол.
– В-вв-ввв-а-аааауу!
С повторным воплем мужичка остолбенение пропало.
– А-а-ааааааа!!! – визжа в ответ, мы бросились прочь от несчастного.
Сгрудившись у выбитой двери, мы таращились на зрелище из прокатной VHS-кассеты. Ободранный грязный человечек извивался на полу. Скрюченные пальцы царапали пол, теребили обувь старухи, сидевшей на скамейке и взиравшей на кошмар у ног с ледяным спокойствием.
Пальцы человечка начали отваливаться и, шипя и пенясь, исчезать, как лед на жаркой сковороде.
– Ай-йа-а-ааа! – взвыл мужичонка и, подметая пол обмылками рук и ног, пополз к нам, оставляя след из гноя и крови. Несчастный, мотая головой, приближался ближе и ближе. И все меньше и меньше его становилось. Он таял на грязном полу электрички.
Расстояние между мужичком и нами сокращалось. Мы кричали громче и громче. Наши глаза вылезали из орбит от шума, издаваемого собственными телами. Мы закипали от смеси страха и отвращения. Я точно был на грани коллапса, и вдруг...
...пузырящийся, плавящийся каркас бомжа на последнем издыхании протянул культю руки... замер... и рухнул в лужу собственной жидкости. Рухнул с оглушительным шипением, будто страусиное яйцо на раскаленный противень. В меня попали капли гноя. И каждая капля начала выгрызать в моей коже нору! Клянусь! Трипофобия вывернула меня наизнанку.
Все мы содрогнулись. Но что такое? Пузырение и плавление прекратились. Точно. Усоп! Превратился в шашлык на жаровне грязного пола... в угольки... в пепел... Пропал.
Всё стихло. Все притихли.
Со звуком, похожим на щелчок пальца, исчезла старушка. Под второй щелчок исчезла девчонка, прижимавшаяся ко мне. Исчез мужик передо мной, женщина сбоку... Исчезли все, остался я один. Медленно погас свет, гул затих, я прислонился к дверному косяку. Что еще случится?
Внезапно возникшая тишина и поток яркого света, ударивший по глазам, отвлекли от происшедшего.
Вагон выехал из тоннеля и покатил
Вагон мчался без намеков на остановку.
Пассажиров немного: дюжина человек плюс дремавший в углу мужичонка, старуха напротив и сбоку я. Впечатление, что из вагона рвалась наружу неистовая сотня, улетучилось. Шум-гам стих. Невозможное и непонятное перестали пугать.
Мы мчались по тоннелю тягучие минуты, перетекавшие в долгие часы.
Сознание устало корежиться, переключилось на практические соображения.
По всем прикидкам, мы давно покинули Москву. Получалось, что катили по секретному тоннелю в Подольск? Наш вагон перепутали с президентским? Репетировали эвакуацию Бориса Николаича и прочих демократических сиятельств!
Полегчало. Колеса застучали весело: номен-клатур-номен-клатур-номен-клатур...
А-а-у-у-аааа!!!...
Я обернулся на крик и остолбенел.
На полу корчился мужичок. На теле набухали и лопались язвы. Серо-зеленая жидкость сочилась на пол.
– В-вв-ввв-а-аааауу!
С повторным воплем остолбенение пропало.
– А-а-ааааааа!!! – визжа в ответ, мы бросились прочь.
Сгрудившись у выбитой двери, мы таращились на зрелище из прокатной VHS-кассеты. Ободранный человечишка извивался на полу. Скрюченные пальцы царапали пол, теребили обувь старухи, сидевшей на скамейке с ледяным спокойствием... кррх! пальцы начали отваливаться, шипя и пенясь исчезать, как лед на жаркой сковороде.
– Ай-йа-а-ааа! – взвыло тело и, подметая пол обмылками рук и ног, поползло к нам. Мотая головой, приближалось ближе и ближе. И все меньше и меньше его становилось. Оно таяло на грязном полу электрички.
Расстояние между телом и нами сокращалось. Мы кричали громче и громче. Наши глаза вылезали из орбит от шума, издаваемого собственными телами. Мы закипали от смеси страха и отвращения. Я точно был на грани коллапса, и вдруг...
...пузырящийся, плавящийся каркас бомжа протянул культю руки... замер... и рухнул в лужу собственной жидкости. Рухнул с оглушительным шипением, как страусиное яйцо на раскаленный противень. В меня попали капли гноя. И каждая капля начала выгрызать в моей коже нору! Клянусь! Трипофобия вывернула меня наизнанку.
Все мы содрогнулись. Но что такое? Пузырение и плавление прекратились. Точно. Усоп! Превратился в шашлык на жаровне грязного пола... в угольки... в пепел... Пропал.
Всё стихло. Все притихли.
Со звуком, похожим на щелчок пальца, исчезла старушка. Под второй щелчок исчезла девчонка, прижимавшаяся ко мне. Под третий – мужик передо мной, под четвертый – женщина сбоку... Под щелчки исчезли все, остался я один. Погас свет, гул затих, я прислонился к дверному косяку. Что дальше?
Внезапно возникшая тишина и поток яркого света, ударивший по глазам, отвлекли от происшедшего.
Вагон выехал из тоннеля и покатил по пространству... по странному пространству. Я прильнул к окну и остолбенел. За окном разворачивался необычный вид. Это не было Подмосковьем. Это не было Россией. Это не было заграницей. Это было иным, дивным, странным, нереальным.
